Золотой голос
Она вошла в мой кабинет так тихо, что я не сразу понял — в комнате кто-то есть. Лена. Тридцать три года. В руках она комкала край свитера, словно пыталась задушить его. Глаза — как два озера в пасмурный день: серая вода, ни проблеска, ни отражения.
— Я пришла, потому что больше не могу, — сказала она, и голос её дрожал, как свеча на сквозняке. — Я как будто сплю наяву. Работаю, воспитываю сына, улыбаюсь, когда надо. А внутри — пустота. Ничего не хочется. Совсем. Я даже себя не чувствую. Есть руки, ноги, голова, а меня — нет.
Она замолчала, и в этой паузе уместились годы одиночества, которое бывает только в толпе.
— Сердце? — спросил я осторожно.
— Закрыто, — прошептала она. — Наглухо. Как дверь, которую заколотили досками. Я никого не впускаю. И себя тоже не выпускаю.
Мы начали погружение. Я попросил её дышать глубже, позволить телу расслабиться, отпустить контроль. Минут через пятнадцать её дыхание изменилось — стало глубже, ровнее. И вдруг её лицо... оно словно осветилось изнутри. Исчезли морщинки тревоги, разгладились губы.
— Я босая, — сказала она удивлённо, и голос её стал моложе, певучее. — Трава мокрая, холодная, но мне не холодно. Я иду по лугу, а вокруг туман. Такой густой, молочный. И пахнет... полынью, мятой, чабрецом. Я собираю их в подол. Знаю, какой сорвать, какой оставить. Я с ними разговариваю. С травами.
— Кто ты?
— Я та, к кому приходят, когда больно. Я живу одна, в маленьком домике у леса. Люди боятся меня. Шепчут: "Ведьма". Но когда у них болит дитя или муж не встаёт с постели, они идут ко мне по тропинке. Я пою. Если очень плохо, я сажусь рядом и пою. Им становится легче. Я не знаю, как это работает. Просто пою.
Она улыбнулась. И это была не улыбка из вежливости, а настоящая, детская, доверчивая.
А потом её дыхание сбилось.
— Ой... — выдохнула она, и голос её стал совсем девичьим. — Он идёт.
— Кто?
— Я вижу его. Он выходит из тумана. Высокий, светловолосый. Волосы такие... золотые, как спелая рожь под солнцем. А глаза... Господи, глаза! Синие-синие, как васильки, как небо после дождя. Он смотрит на меня и улыбается. И я... я стою как вкопанная, трава из подола сыплется, а я даже пошевелиться не могу. Сердце... оно раньше только для трав билось, а теперь оно всё — для него. Упало куда-то вниз, замерло и запело.
Она рассказывала, и краска заливала её щёки. Я видел, как она там, в том мире, влюбляется. Как они встречаются тайно у ручья, как он гладит её по волосам и говорит: "У тебя руки пахнут лесом. Я никогда не встречал таких, как ты". Как она смеётся и закрывает ему рот ладонью: "Тише, тише, нас увидят". Как он целует эту ладонь и шепчет: "Пусть видят. Мне никто не нужен, кроме тебя".
— Я счастлива, — прошептала Лена сквозь слёзы, которые потекли по вискам в волосы. — Впервые в жизни я просто счастлива. Я не одна. Он мой. Я его.
Тишина длилась недолго.
— Что-то не так, — голос её изменился, стал напряжённым. — Люди шепчутся. Когда я иду за водой, они замолкают и смотрят вслед. Зло смотрят. Я знаю этот взгляд. Я всегда его знала. До него мне было всё равно, а теперь... теперь мне страшно. Не за себя — за него.
— А он?
— Он стал реже приходить. Говорит, дела. Но я вижу, как он отводит глаза. В них больше нет васильков. Там туман.
Пауза. Долгая, тягучая.
— К нему приходили. Его отец — староста. Набожный, жестокий. Поставил условие: или он отрекается от "ведьмы", или убирается из дома. И лишается всего. А он... он испугался. Он просто испугался. И не пришёл. Не сказал мне ничего. Исчез.
Лена всхлипнула, как ребёнок.
— Я ждала его у ручья три дня. Три дня и три ночи. Я думала, может, он заболел, может, случилось что. А потом...
Она замолчала не надолго, а потом заговорила снова — тихо, страшно, медленно.
— Лето было сухим. Лес загорелся сам. Огонь подошёл к полям, сгорело несколько домов. Люди в панике. Им нужен виноватый. И тут кто-то крикнул: "Это она! Это ведьма наслала! Она всегда была против нас!"
Я слышу крики. Они идут. Много. С факелами, с вилами, с топорами. Я выбегаю на крыльцо и падаю на колени прямо в пыль. Пыль горькая, сухая, лезет в рот.