Здравствуй. Меня зовут Сергей, я практикующий регрессолог. Ко мне часто приходят мужчины — не потому, что им легко говорить о чувствах, а потому что проблемы в отношениях болят одинаково у всех, просто сильный пол реже признается, что ищет помощи. История, которой я хочу поделиться, произошла около года назад. И она до сих пор отзывается теплом и легкой грустью в моем сердце.
Ко мне в кабинет вошел высокий, статный мужчина, назовем его Дмитрий. Ему было около тридцати пяти. Крепкое рукопожатие, прямой взгляд, но в уголках глаз — усталость и какая-то затаенная боль.
— Понимаете, Сергей, — начал он, нервно теребя в руках ключи от машины. — Я ее безумно люблю. Честно. Света — это самое лучшее, что было в моей жизни. Но у нас есть одна проблема... Я — принципиальный человек. Если я сказал, значит, сказал. Если я вижу, что она не права, я буду стоять на своем до последнего. И в эти моменты, когда начинаются разборки, выяснения, я... я просто чувствую, что она меня предает. Не ошибается, не заблуждается, а именно предает. Как будто нож в спину втыкает. И мое единственное желание в этот момент — вскочить, хлопнуть дверью и убежать. Спрятаться. Разорвать все. Потом, конечно, остываю, мы миримся. Но с каждым разом это чувство предательства становится все острее. Я боюсь, что однажды не вернусь.
Я кивнул. Такие запросы — классика для регрессолога. Огромная любовь, смешанная с неконтролируемой, животной реакцией на конфликт. Значит, где-то в глубине памяти зарыта старая рана. Очень старая. И очень глубокая.
Мы начали сеанс. Дмитрий лег на кушетку, я помог ему расслабиться, погрузиться в мягкое, спокойное состояние между сном и явью.
— Иди в ту точку, где зародилось это чувство, — сказал я. — Иди не умом, а телом. Где в твоем теле живет эта боль от предательства?
Дмитрий помолчал, его дыхание стало глубже. Потом он вздрогнул, и крупная слеза скатилась из-под закрытых век по его щеке. Мужчина плакал.
— Я вижу... снег, — тихо произнес он. — Много снега. Холодно, очень холодно. Я в шинели. Мы стоим в лесу. Я солдат. Русский солдат. А вокруг... бивак, костры. Но дров мало, все сырые. Мы голодны.
— Ты видишь себя? Кто ты? Как тебя зовут?
— Алексей. Я офицер, кажется. А рядом... рядом он. Мой друг. Самый близкий человек. Мы с ним с самого Бородина. Он прикрыл меня, когда я упал, вытащил из-под картечи. А я его спас под Малоярославцем, когда мы в штыки пошли. Мы как братья. Делим последний сухарь. Спим, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть.
Я молчал, давая картинке проявиться четче.
— Мы идем за ними, за французами. Они отступают, но это ад. Бездорожье, мороз, партизаны... Мы все вымотаны. Но мы русские, это наша земля. Мы должны выгнать супостата. Дойти до конца.
Вдруг лицо Дмитрия исказилось гримасой боли и непонимания.
— Он подходит ко мне вечером. Отводит в сторону, за деревья. Глаза у него... бегают, виноватые. Он говорит: «Леша, я больше не могу. Нет сил. Ни есть, ни спать, ни убивать больше. Мне предложили... есть возможность. Уйти. К ним. Во Францию. Говорят, там можно начать все заново, там тепло, есть хлеб. Пойдем со мной?»
Дмитрий замолчал, его руки сжались в кулаки.
— Что ты чувствуешь? — спросил я тихо.
— Ярость. Такую холодную ярость... и боль. Как он может? Мой брат, мой спаситель — предлагает мне стать... переметнуться? Стать хуже поляка? Предать Царя, Предать Россию? Предать всех, кто замерзает сейчас в этих лесах? Я в шоке. Я даже не думаю. Во мне говорит что-то, что сильнее меня.
Дыхание Дмитрия стало частым и прерывистым.
— Я... я хватаю ружье. Оно у меня в руках, с примкнутым штыком. Я не целюсь. Я просто... со всей силы, с этим чувством несправедливости... бью его в живот. Прямо сюда.
Дмитрий положил руку себе на живот, чуть выше пупка.
— Он падает в снег. Смотрит на меня... не зло, не обиженно. С недоумением. И с такой... любовью, что ли? Шепчет: «Прости... я устал...» И затихает. А я стою над ним. И понимаю, что только что убил единственного друга. Из-за своей... правоты.