Это была одна из тех встреч, которые чувствуешь ещё до того, как человек переступит порог. Энергия ворвалась в кабинет раньше, чем открылась дверь. Яркая, звенящая, живая. Она улыбалась, быстро говорила, жестикулировала, но я уже привык видеть то, что скрыто за фасадом.
Её звали Алиса. Успешная. Самостоятельная. В свои тридцать два она управляла небольшим, но крепким бизнесом. Однако, как только разговор заходил о помощниках, о делегировании, её глаза тускнели, а челюсть сжималась в стальной замок.
— Я пробовала, — отрезала она, словно защищаясь. — Каждый раз, когда я передаю часть задач, всё рушится. Люди подводят. Они невнимательны, им нельзя доверять. Проще сделать самой.
Она вздохнула, и в этом вздохе была колоссальная усталость Атланта, держащего не небо, а бесконечный список дел.
— Алиса, — спросил я, когда она устроилась в кресле, закрыв глаза. — Если бы ты могла довериться кому-то без остатка, что бы ты почувствовала?
— Страх, — выдохнула она мгновенно. — Такой холодный, липкий страх в животе. И… вину. Как будто я предаю кого-то, если расслабляюсь.
Мы начали погружение. Я провёл её через коридор дыхания, через свет, через портал в то место, где время — это просто песок под ногами.
И она шагнула в тело.
Сначала пришло ощущение формы. Широкие плечи, тяжесть мундира, запах пороха и морской соли. Алиса, такая хрупкая в этом мире, вдруг ощутила себя массивной, сильной. Она смотрела на свои руки — мужские руки, с мозолями от шпаги и поводьев.
— Я командир, — произнесла она низким, севшим голосом, который шёл откуда-то из глубины горла. — Гардемарины. Мои мальчики. Я отвечаю за них.
Её звали в той жизни Александр. Служба была его жизнью, честь — его каркасом. Но дома его ждала она — тихая, светловолосая женщина, которая улыбалась ему даже сквозь усталость, и пятеро детей. Пятеро! Шумные, любящие детишки, ради которых он, суровый командир, становился мягче масла.
И вот пришёл приказ. Повышение. Петербург. Это был взлёт, о котором он мечтал, но награда имела горький привкус.
— Сборы были суетными, — голос Алисы дрогнул. — Я не мог бросить казарму. Дисциплина, отчёты, передача дел. Я сказал жене: «Поезжай с детьми. Мой брат, Илья, проводит. Он надёжный. А я догоню через неделю».
Она замолчала. Я видел, как её пальцы, лежащие на подлокотниках, начали дрожать. В прошлой жизни эти пальцы сжимали край стола, за которым Александр писал прощальное письмо семье, так и не отправленное, решив сказать всё при встрече.
— Ты доверил самое ценное, — мягко сказал я. — Что было дальше?
Алиса задышала чаще. Слёзы потекли из-под закрытых век.
— Карета. Лес. Я остался в усадьбе. Стоял у окна, смотрел, как они уезжают. Она высунулась, махала мне платком. Дети кричали: «Папа, скорее!». А я стоял в этой дурацкой парадной форме и чувствовал, что это неправильно. Что я должен быть с ними. Но служба… я выбрал службу.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
— Нападение, — выдохнула она, и её тело скрутило, как от физической боли. — Крики. Лязг сабель. Я не видел этого, но потом мне рассказывал кучер. Единственный, из взрослых кто выжил. Разбойники. Их было много. Илья… брат… он пытался защитить их. Он был храбрым, но его убили первым. Гардемарины дрались насмерть, но их тоже… всех… А жена…
Алиса замолчала, и я понял, что сейчас она переживает момент получения вести. Это самое страшное в регрессе — не сама смерть, а мгновение, когда мир рушится для того, кто остался.
— Я прискакал. Всю ночь гнал лошадь. Увидел разорванную карету, тела. Я упал на колени в грязь, и… — её голос надломился. — Я проклял себя. Я сказал: «Это ты. Ты остался. Ты доверил их другим. Если бы ты был с ними, ты бы защитил. Ты бы не допустил. Ты должен был быть там».
— Алиса, послушай меня, — сказал я, удерживая её в состоянии, не давая захлебнуться в горе. — Посмотри на правду той жизни. Если бы ты был там, что бы изменилось?
Она замерла. Я знал, что там, в глубине её памяти, прятался ответ, который она так долго не хотела видеть.