Это был четверг, ближе к вечеру. За окном моросило, небо наливалось свинцом, и в кабинете горел только один торшер, создавая островок мягкого света. Она сидела напротив, подобрав под себя ноги, и в ее позе чувствовалась какая-то внутренняя сжатость, будто она пыталась занять как можно меньше места в этом мире.
— Я как будто в вакууме, — сказала она тихо, теребя край свитера. — Все говорят: «Прислушайся к сердцу», а я не знаю, где оно. Там пусто. Я смотрю на закат и понимаю, что это красиво, но не чувствую этого. Не чувствую любви. Ко мне приходят, говорят хорошие слова, а у меня внутри — ноль. Как будто я сплю с открытыми глазами.
Её звали Алена. Тонкие запястья, глубокие серые глаза и рыжие волосы, собранные в небрежный пучок. Она производила впечатление человека очень собранного, даже жесткого, но эта жесткость была похожа на броню, под которой пряталась огромная усталость.
— Закрой глаза, — попросил я. — Сделай три глубоких вдоха. Мы просто пойдем туда, куда поведет тело. Никаких образов не нужно. Просто ощущения.
Она послушно закрыла глаза. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Прошло минуты три, прежде чем её дыхание изменилось — стало глубже, ровнее.
— Что ты чувствуешь? — спросил я шепотом.
— Холод... — голос её стал чуть ниже, в нем появилась незнакомая хрипотца. — Мокро. Пахнет морем и рыбой. И... железом. Много железа.
— Кто ты?
Пауза. Она нахмурилась, будто прислушиваясь к чему-то очень далекому.
— Я мужчина. Меня зовут... Эйрик. — Она произнесла это с усилием, будто вытаскивая имя из глубины веков. — Я веду их. Они ждут моего слова.
Картинка начала складываться. Я мягко направлял её, задавая простые вопросы: что она видит, кто вокруг, что за люди.
Она (или уже он, Эйрик) сидел у костра. Вокруг — суровые лица, закаленные ветрами и битвами. Сто человек. Элита. Отбор. Железная дисциплина, где приказ командира важнее, чем собственное сердце, бьющееся в груди. Важнее жизни.
— Смерть — не причина, — сухо произнесла Алена устами Эйрика. — Если ты умер, значит, не достоин был идти со мной. Ты должен был убить врага, даже умирая.
В его мире не было места сомнениям. Была цель. Была слава. Был долг перед богами и перед теми ста, кто верил в него. Эйрик не знал поражений. Он не знал страха. И он не знал, что такое любовь, потому что это слово отсутствовало в лексиконе его суровой души. Пока однажды...
— Отдых, — выдохнула Алена, и её лицо вдруг расслабилось, осветилось чем-то нежным. — Мы отдыхаем между походами. Я вышел к реке... А там...
Она замолчала. По её щеке, едва заметно, скатилась слеза. Первая слеза за весь сеанс.
— Там она... Боги... — голос Эйрика дрогнул, в нем появилось благоговение. — Волосы как пламя костра в ночи. Глаза... в них можно утонуть, как в море. Она улыбнулась мне, и я... я перестал быть воином. Я стал просто мужчиной, который хочет смотреть на неё вечность.
Он, великий завоеватель, предводитель сотни бесстрашных, был сражён наповал одной улыбкой рыжеволосой красавицы. Она полюбила его в ответ. Две недели. Всего две недели волшебства, когда мир пах не кровью и железом, а медом и её волосами, когда ночи были теплыми не от костра, а от ее дыхания рядом.
Алена всхлипнула во сне, сжимая подлокотники кресла.
— Я должен идти, — голос Эйрика стал жестким, режущим. — Поход. Германцы. Они ждут.
В видении была сцена: рыжеволосая девушка, с мольбой в глазах, вцепилась в его плащ. Она что-то кричала, умоляла, плакала навзрыд.
— Она просит остаться, — перевела Алена прерывистым шепотом. — Говорит, что сердце чует беду. Не отпускает. А я... я глажу её по щеке и говорю: «Это последний. Клянусь. Последний бой. Я оставлю отряд, назначу другого. Вернусь — и буду только твой».
Он уехал. Всю дорогу, через леса и реки, он думал не о тактике боя, а о её глазах. Впервые в жизни его сердце, которое он считал куском льда, болело не от ран, а от разлуки. Эта боль сделала его... живым. И уязвимым.
Бой был жарким. Германцы встретили их достойно. Алена-Эйрик задышала часто, тело её напряглось.