Мы сидим друг напротив друга в полумраке кабинета, и я смотрю на Андрея и не узнаю его. Тот человек, который год назад впервые переступил мой порог, был похож на запертую комнату. Темно, душно, и ни одного окна. Он тогда даже здоровался сквозь зубы, будто я должен был догадаться, что он занят и вообще пришел сюда только потому, что «жена заставила». А жена — та самая женщина, которая сейчас заваривает ему по утрам имбирный чай и кладет в кружку на два кусочка сахара больше, чем надо, потому что знает: он любит послаще, но стесняется признаться.
Сегодня передо мной сидит совсем другой мужчина. Руки расслабленно лежат на коленях, ладонями вверх — открытая поза, доверие. В глазах — та глубина, которая появляется только у людей, прошедших через много смертей и еще больше рождений. Пятнадцать сеансов. Пятнадцать путешествий туда, где время течет иначе. Мы были с ним римскими легионерами и средневековыми ремесленниками, индийскими торговцами и европейскими аристократами. В каждой жизни, в каждом теле, в каждой эпохе рядом была ОНА. Иногда женой, иногда сестрой, иногда просто случайной прохожей, от взгляда которой замирало сердце. И теперь, когда в их нынешней жизни случается непонимание — ну бывает же, мы все живые люди, — они не хлопают дверьми. Они садятся за стол. Говорят. Слушают. Слышат.
Но сегодня Андрей смотрит на меня иначе. Взгляд человека, который нащупал в кармане дыру и боится потерять что-то бесконечно ценное, даже не зная, что это.
— Понимаешь, — говорит он и трет грудь ладонью, — я стал таким чувствительным, что иногда сам себя боюсь. Иду по улице, вижу бабушку с семечками — и плачу. От умиления, от того, что она есть, что солнце светит, что семечки пахнут детством. И это счастье, правда. Но здесь, — он прижимает ладонь сильнее, почти с силой, будто хочет достучаться, — здесь все равно что-то есть. Как будто заслонка. Как будто сердце хочет распахнуться, а кто-то поставил стопор. Чувствуешь? Давай посмотрим. Где меня могли закрыть? Где та рана, которую мы пропустили?
Я киваю. Мы закрываем глаза. Дышим вместе, в одном ритме. Андрей проваливается в регресс быстро — за две минуты, как в омут с головой. Я вижу, как дергаются веки, как расслабляются мышцы лица, как уходит напряжение из плеч. Он там.
И тут начинается такое, от чего у меня самого дух захватывает.
— Это… это не Земля, — голос Андрея плывет, становится чужим и одновременно родным, будто говорит кто-то древний, помнящий начало начал. — Тьма вокруг. И звезды. Не как у нас — россыпью, а крупные, близкие, разноцветные. А города… Господи, какие города. Огромные кубы. Идеальные, ровные, светящиеся изнутри. Они не стоят на месте — они летят. Плывут в этой черноте, как корабли. И внутри каждого — целый мир. Улицы, дома, сады… все внутри.
Я прошу описать его самого. Он молчит несколько секунд, всматривается внутрь себя.
— Одежда… она как будто живая. Тонкая, струящаяся, обтекает тело, но не давит. Ткань переливается, как крылья стрекозы на солнце. А на ногах… странная обувь. В ней что-то гудит тихонько. Это магнитное поле. Можно сильнее сделать — и я лечу над землей, иду по воздуху. Можно слабее — ступаю как обычно.
Но самое главное зажато в его правой руке. Тонкий жезл, который пульсирует мягким, теплым светом.
— Это все, — шепчет Андрей, и в голосе благоговение. — В этой палочке — вся моя жизнь. Там вся память мира, все знания. Там ключи от дома, от лаборатории, от всего, что у меня есть. И там же… — пауза, — оружие. Но я никогда не хотел им пользоваться.
В той жизни он технолог. Он отвечает за еду. Только еда там совсем другая. Андрей морщится, будто пробует что-то гадкое:
— Основная еда — жижа. Серая, теплая, безвкусная. Выдавливаешь из тюбика — и все, сыт. Там есть все нужное: белки, жиры, витамины. Можно жить и не думать о еде. Но это же не жизнь… Это просто существование. Как у роботов.