Песок и слёзы
Это был обычный вторник. Ко мне на сеанс пришел мужчина, назовем его Алексеем. Ухоженный, успешный, в дорогом костюме, но с потухшим взглядом. Он руководил крупным отделом в международной компании, но каждый понедельник у него начинался с панической атаки.
— Я не могу заходить в переговорную, — признался он. — Когда нужно отдавать распоряжения, у меня немеет язык, и мне кажется, что сейчас меня разорвут на части. Я боюсь своих сотрудников. Боюсь выделяться, боюсь, что меня увидят.
Мы начали сеанс. Алексей лег на кушетку, закрыл глаза и под моим руководством вошел в состояние покоя. Дорога в прошлую жизнь открылась быстро — его подсознание вело нас уверенно, словно показывало фильм, который ждал своего зрителя много веков.
Песок. Горячий ветер. Роскошный дворец с мозаикой и фонтанами. Алексей увидел себя в образе могущественного арабского шейха. На нем были дорогие одежды, на пальце — перстень с огромным рубином. Он сидел на подушках, но не расслабленно, а как загнанный зверь.
— Я всё время боюсь, — прошептал Алексей, уже находясь в теле того человека. — Здесь заговор на каждом углу. Братья хотят свергнуть меня. Племянники точат кинжалы. Визири шепчутся за моей спиной. Я никому не могу верить. Даже ночью я сплю с кинжалом под подушкой.
Страх был настолько плотным, что я физически ощутил его в комнате. Алексей сжал кулаки, дыхание стало поверхностным. Я мягко попросил его просто наблюдать, не вовлекаясь в эмоции, и спросил: что было самым страшным в той жизни?
И тут он увидел момент принятия решения. Шейх сидел в одиночестве в своих покоях. Перед ним стоял глиняный сосуд с чернилами и лежал свиток. Он писал указ. Рука дрожала.
— Я придумал это, — голос Алексея стал хриплым. — Я решил, что если убрать всех детей в эмирате... то некому будет вырасти и бросить мне вызов. Никто не отнимет у меня власть. Это безумие... но страх так велик, что я верю: это спасет меня.
Указ гласил, что все младенцы и дети до определенного возраста должны быть казнены. Шейх поставил печать и приказал огласить закон наутро.
Следующая сцена, которую увидел Алексей, разрывала сердце. В покои вошла женщина. Его любимая жена. Она была беременна — уже на последних месяцах. В ее глазах стояли слезы, но осанка была прямой, как копье.
Она не стала кричать и умолять. Она достала из складок одежды кинжал — тот самый, которым шейх пользовался для защиты, — и положила его к его ногам.
— Господин, — сказала она тихо. — Я услышала твой указ. Ты мудр. Если дети — угроза твоей власти, значит, наш сын, которого я ношу под сердцем, тоже угроза. Я принесла тебе кинжал. Возьми его и исполни свой закон. Прямо сейчас. Потому что я не смогу жить, зная, что моего ребенка убьют чужие руки. Я хочу, чтобы это сделал ты. И тогда ты будешь править дальше. Один.
В комнате, где мы проводили сеанс, повисла тишина. По щеке Алексея катилась слеза.
— Я взял кинжал, — прошептал он. — Я смотрел на нее и на её живот. Я чувствовал, как там толкается мой сын. И меня разрывало пополам. Одна часть меня кричала: «Власть! Безопасность! Ты столько лет этого добивался!» Другая часть просто любила. Так сильно, что сердце физически сжималось от боли.
Шейх стоял с кинжалом в руке. Жена не отводила взгляда. Она была готова умереть вместе с ребенком, но не жить в мире, где любовь уничтожена страхом.
— Я хотел убежать, — сказал Алексей. — Я хотел провалиться сквозь землю. Сбежать от этого выбора. Но ноги не слушались. Сердце билось так, будто сейчас взорвется. А потом... потом я выронил кинжал. Он упал на ковер с глухим стуком. Я сделал шаг к жене и обнял её. Так крепко, как никогда в жизни.
Шейх разрыдался. Он плакал впервые за многие годы. Он понял, что власть, ради которой он готов был убивать чужих детей, не стоила и слезинки его жены.
Наутро он разорвал указ. Он объявил, что закон отменен. А когда его сын подрос, он сам, добровольно, передал ему правление. Алексей увидел сцену прощания: старый шейх, уже с седой бородой, сидит в тени дерева, а молодой правитель советуется с ним. Рядом — его жена, состарившаяся, но с теми же любящими глазами.