В те времена, когда мир был молод, великаны-творцы ходили по мягкой, податливой земле. Небо было ближе, звезды — ярче, а сама планета вибрировала тихой, прекрасной музыкой, звучащей из самых ее недр. Все живое танцевало в такт этой вечной симфонии.
Среди творцов была Аэлис. Высокая, с волосами цвета темного янтаря и глазами, похожими на две глубокие озера, она отвечала за создание птиц. На ее лбу сиял кристалл Илленара — прозрачный камень, усиливающий мысль и превращающий воображение в материю.
Аэлис строила сложные сооружения из гладких речных камней у подножия хрустальных гор. Когда ветер проходил через эти лабиринты, рождались звуки, каких мир еще не слышал: переливчатые трели, похожие на смех воды, глубокие вибрирующие гудения, напоминающие гул земли, и чистые, высокие ноты, словно падающие звезды.
Затем она погружала руки в огромную чашу с теплым солевым раствором. Концентрируясь, с помощью кристалла Илленара она лепила из живой жидкости формы будущих созданий. Перья рождались из искрящихся брызг, клювы — из струящихся потоков, а легкие кости — из пузырьков воздуха. И в самую последнюю очередь, поднося новорожденное существо к каменным звуковым конструкциям, она наделяла птицу собственной, уникальной песней.
Так появились сиринги с мелодиями, заставляющими цвести камни, и ветрокрылы, чьи трели управляли воздушными потоками. Мир был совершенным оркестром, где каждый звук, каждое существо находилось в гармонии.
Но рай привлекает не только чистые души.
Они пришли из бездны между мирами — Сайлоны. Раса древних паразитов, лишенная способности творить, питающаяся чужой энергией и гармонией. Их корабли были похожи на черные гниющие шипы, вонзившиеся в небеса. Их оружие било не светом или огнем, а диссонансом — грубыми, разрывающими вибрациями, которые вносили хаос в музыку земли.
Великаны не были воинами. Они были художниками, композиторами, садоводами реальности. Их сила была в созидании, а не в разрушении. Вибрационные пушки Сайлонов вызывали у творцов физическую боль и помутнение разума, заглушая внутреннюю песню их душ.
Один за другим, творцы падали, захваченные или обращенные в безмолвные, истощенные статуи. Аэлис пыталась спасти хотя бы своих птиц, распустив их в четыре стороны света, но черные тени настигли и ее.
Ее кристалл Илленара, источник ее силы, теперь был лишь холодным камнем на лбу в темнице, высеченной в глухой, немой скале. Сайлоны, существа в угловатых, механических оболочках, с мерцающими красными сенсорами вместо глаз, пытались выведать секреты. Они тыкали своими инструментами в кристалл, требовали чертежи звуковых конструкций, формулу «воды жизни».
«Как вы заставляете мертвую материю петь? Как вливаете в форму душу?» — шипел их командор, голос — скрежет металла.
Аэлис молчала. Как объяснить слепому от рождения красоту цвета? Как рассказать о музыке тому, кто слышит лишь шум? Они хотели рецепт, инструкцию, технологию. Но творила не технология. Творила душа, вложенная в действие, любовь, вплетенная в каждую молекулу. А у Сайлонов не было души. Была только бесконечная, ненасытная пустота.
Горечь заполнила ее, как яд. Горечь не только от боли, когда их устройства выворачивали ее тонкую энергетику наизнанку. Горечь от осознания своей наивности. Они так любили свой мир, так доверяли его гармонии, что не предусмотрели в нем места для зла. Они просчитались. Проиграли.
Чтобы выжить, чтобы не сломаться под пытками и не отдать паразитам ключи к сердцу творения, Аэлис сделала единственное, что могла. Она обратила свой взор внутрь. Отключила чувствительность. Замуровала свое сердце толстыми стенами безразличия и забвения. Ее глаза, некогда полные звезд, потухли. Она больше не чувствовала боли от пыток. Но и не чувствовала больше связи с миром, с небом, с далеким пением последней своей птицы, затерявшейся где-то в горах.
Продолжение следует...