Прошли эпохи. Леса поредели, животные научились страху, небо затянулось дымом городов. Холод в его груди стал его единственной константой, вечным спутником.
Однажды, в мире, похожем на наш, но всё же ином, он шёл по шумному городскому парку. Осенние листья кружились под порывами ветра, который он уже не слышал. И тут его взгляд упал на женщину, сидевшую на скамейке и кормившую голубей.
Время остановилось.
У неё были светлые волосы, собранные в небрежный пучок, и глаза цвета весенних фиалок. Она что-то тихо напевала, и в уголках её глаз светились лучики — следы смеха и, возможно, печали. Она была не та, не Белослава того леса. Но свет… тот самый, тёплый, ясный, добрый свет исходил от неё, как исходит тепло от очага в стужу.
И ледяная крепость, простоявшая тысячелетия, дала трещину.
Сначала это была просто щель. Через неё хлынула память: запах хвои и озера, тепло руки в его руке, воющий голос Вереска, скучающие глаза Белославы. Боль, от которой он бежал все эти жизни, накрыла его с такой сокрушительной силой, что он схватился за грудь, задыхаясь. Это была боль прощания, боль утраченных лет, боль от предательства собственного сердца.
Он застонал, и звук этот был диким, нечеловеческим, полным вековых страданий.
Женщина на скамейке подняла голову. Увидела его — мужчину в простой одежде, с лицом, искажённым мукой, и глазами полными такой древней, такой глубокой тоски, что её собственное сердце сжалось. Но не от страха. От чего-то другого. Она встала.
Светозар, сквозь туман боли, видел, как она идёт к нему. Её шаги были мягкими, неслышными на шумном асфальте. Она остановилась перед ним.
— Вам плохо? — спросила она. Голос её был как колокольчик, чистый и звонкий. И в нём была та самая нота — нота безоговорочного, бесстрашного участия.
Он не мог говорить. Он мог только смотреть. Смотреть на её свет. И под этим взглядом, под звуком её голоса, лёд стал таять. Трещины пошли по всем стенам, крепость рушилась, блок за блоком, с грохотом обрушивающихся ледников.
И тогда, сквозь боль, сквозь слёзы, хлынувшие потоками после тысячелетней засухи, он почувствовал другое.
Тепло. Осеннего солнца на лице. Аромат опавших листьев и её тонких духов. Нежность, исходящую от её взгляда. И что-то огромное, могучее, давно забытое, что начало набухать в его освобождённой груди, вытесняя ледяную пустоту.
Это было чувство. Первое за бесконечно долгое время.
Он упал на колени, не в силах вынести это нахлынувшее цунами ощущений. И она, не раздумывая, опустилась рядом, обняла его за плечи.
— Всё хорошо, — прошептала она ему в ухо, и её слова были как тёплый дождь на выжженную землю. — Всё уже позади. Ты дома.
И в этот миг, когда её руки коснулись его, а её свет окутал его целиком, он наконец-то услышал. Не стихии. Не бурю. А тихий, мудрый, бесконечно добрый голос внутри. Голос своего высшего "Я". Оно не говорило словами. Оно пело. И песня эта была о любви. Всегда была о любви.
Светозар поднял голову. Его глаза, очищенные слезами, снова видели краски мира — ослепительно яркие, почти невыносимые в своей красоте. Он увидел её лицо, озарённое состраданием и чем-то ещё… чем-то глубоко знакомым.
— Белослава? — выдохнул он, и в этом слове была вся его сломанная, но ожившая душа.
Она не удивилась. Она лишь улыбнулась, и в этой улыбке сияли все озёра, все рассветы и вся гармония потерянного рая.
— Я так долго искала тебя, — сказала она просто. — Моя душа скучала по своей половине.
И он обнял её. Крепко-крепко, как будто хотел слить воедино две потерявшиеся половинки одного целого. Холод окончательно растаял, смытый волной тепла, которое начиналось где-то глубоко в его груди и разливалось по всему миру.
Наконец-то он перестал быть Волхвом, управляющим стихиями. Он снова стал человеком. Чувствующим. Любящим. Цельным. Он обрёл не просто любовь. Он обрёл своё потерянное сердце. И в нём, теперь живом и бьющемся в такт её сердцу, он наконец нашёл то счастье, ради которого и стоит жить — из жизни в жизнь, из воплощения в воплощение.