Лес стал ей домом, тюрьмой и склепом. Годы текли, как вода в лесном ручье — незаметно и неумолимо. Она выстроила землянку, научилась ловить рыбу, собирать коренья. Страх был ее постоянным спутником: шорох веток, далекий лай собак — все казалось погоней. Но страшнее страха была вина. Она просыпалась с ней по ночам, в поту, слыша хрип Федора и чувствуя тяжесть ножа в руке. Она убила человека. Отца. Его кровь навсегда смешалась с ее собственной.
Мысль о том, что она могла поступить иначе, не давала покоя. Могла крикнуть громче, ударить не ножом, а поленом, позвать на помощь. Могла... не убивать. И тогда, может быть, Федор был бы жив? Это «может быть» грызло ее изнутри, год за годом, превращая молодую девушку в сгорбленную, седую старуху с пустыми глазами.
Она не знала, что поместье после смерти бездетного барина перешло к дальнему родственнику, который, наслушавшись страшных историй, продал его и уехал. Не знала, что ее искали недолго, списав на волков или беглых каторжников. Для мира Аннушка Смирнова исчезла в ту самую новогоднюю ночь.
Она умерла тихо, в своей землянке, в один из весенних дней, глядя сквозь проталины в крыше на клочок неба. Последней мыслью было лицо Федора. И бесконечное сожаление.
А потом — свет. Яркий, теплый, растворяющий тяжесть. И голос. Знакомый до боли в сердце.
— Анна.
Она обернулась. Перед ней стоял он. Молодой, с теми же тихими глазами. Но в них не было ни боли, ни укора. Только понимание и покой, которых не бывает в мире живых.
— Федя? — ее голос прозвучал неуверенно, голосом шестнадцатилетней девушки. — Прости... Я не спасла... Я убила... Он взял ее руки. На них не было крови.
— Тебе не за что просить прощения, Аннушка. Ты ни в чём не виновата.
— Но я... я лишила жизни...
— Ты прервала жизнь, что несла только смерть другим, — его слова были тихи, но весомы, как истина. — Ты была последней соломинкой, которую сломала его жестокость. Он сам привел тебя к этому краю. Ты думала, я виню тебя? Я видел, как ты бросилась на пущенный им же маховик зла, чтобы остановить его. Ты не убийца. Ты — та, кто попыталась остановить палача.
Любовь твоя была единственным светом в том аду. И даже в тот ужасный миг она руководила тобой. В его словах не было лжи. Они падали на ее израненную душу, как живая вода. Стена вины, страха и стыда, которую она носила в себе целую жизнь, дала трещину. Потом еще одну. И рухнула, рассыпаясь в прах.
Из глубины души, из самых потаенных ее уголков, куда не добирался свет десятилетиями, поднялось странное, забытое чувство. Оно начиналось как легкая дрожь, потом разлилось теплом. Это была радость. Не буйная, а тихая, мирная. Радость освобождения. И за ней пришло облегчение — такое полное, что она едва не потеряла душу от его простоты.
Она подняла глаза на Федора. И смогла улыбнуться. Впервые за целую жизнь. Вина отпустила. Страх испарился. В ее сердце, освободившемся от камня, осталось только одно — огромная, неистребимая способность любить. Та самая, что когда-то заставила девушку с темным ножом в руке броситься на защиту своего счастья. Он протянул к ней руку.
— Пойдем?
Она кивнула и положила свою ладонь в его. Легкость, с которой она сделала этот шаг, была удивительна. Позади оставался не только темный лес земной жизни, но и лес сомнений, терзавший ее душу. Впереди была только светлая тишина и его рука в ее руке. Наконец-то вместе. Наконец-то свободные.