— кричу я. — Я лечила ваших детей! Я отпаивала ваших мужей! Я не делала вам зла! Одумайтесь!
Но они не слышат. В их глазах — только страх и ненависть. И вдруг... я вижу его. Он стоит в толпе. Мой василёк. Моя рожь. Он стоит и смотрит на меня.
Лена замерла. Я видел, как её лицо искажается от боли.
— Я всё поняла в ту секунду. Всё до капли. Это он сказал про меня. Он указал на меня, чтобы спасти себя. Чтобы его не выгнали. Он испугался любви. Испугался больше, чем огня. И в его глазах... там не было зла. Там был ужас. Трусость. Слабость. Он смотрел на меня и молчал.
И тут моё сердце... оно не разбилось. Нет. Оно захлопнулось. С лязгом, как дверь темницы. Я почувствовала этот звук внутри. И поняла: всё. Больше никогда. Никому. Ни за что.
Мужчина с перекошенным лицом — у него сгорел дом, сгорели дети, я не успела, я не смогла бы, никто бы не смог — выскочил вперёд. Я увидела вилы в его руках, блеснувшие на солнце.
— Вот тебе, ведьма! — заорал он.
И острая боль вошла в живот. Такая сильная, что я не закричала. Я просто сложилась пополам. А он ударил снова, пришпоривая меня к дому, как скотину.
— Запали её! — заорал кто-то.
Факел полетел на крышу. Сухая солома занялась мгновенно. Я лежала на земле, смотрела, как огонь пожирает мой дом, мои травы, мою жизнь, и чувствовала только одно: пустоту. Там, где билось сердце, была теперь чёрная дыра.
Я подняла голову и в последний раз посмотрела на него. Он стоял в той же позе, не двигаясь. И по его щеке текла слеза. Одна-единственная.
"Прости", — беззвучно сказали его губы.
Но я уже не слышала. Я горела вместе со своим домом. И последняя мысль, которая вплавилась в душу калёным железом: "Я больше никогда. Никогда не откроюсь. Никому. Даже если будут молить. Даже если буду умирать от одиночества. Лучше быть одной, чем сгореть заживо из-за чужой трусости".
Когда мы закончили, Лена открыла глаза, они были красными от слёз, но в них впервые появился свет. Живой, настоящий свет.
— Это была я, — выдохнула она. — Это я там сгорела. И я таскаю эту клятву за собой уже много жизней. Я не пускаю никого, потому что помню тот огонь. И себя я тоже не пускаю. Я боюсь своего голоса, боюсь петь, боюсь творить, боюсь любить... боюсь жить.
Она разрыдалась — навзрыд, как плачут только дети, когда разбивают коленку, и кто-то рядом, и можно не стесняться.
— Что же мне делать? — сквозь слёзы спросила она.
— Твоё сердце, — сказал я тихо, — оно не умерло тогда. Оно просто заснуло, чтобы не чувствовать боль. Но дар, который был у тебя — твой голос, твоя способность исцелять теплом и словом — он никуда не делся. Он спит вместе с сердцем. Попробуй... попробуй просто петь. Для себя. Когда никто не слышит. На кухне, когда готовишь ужин. В ванной. Начни разговаривать с травами, когда завариваешь чай. Вспомни ту себя, которая жила на поляне и не боялась быть собой, пока не встретила его. Та девочка ни в чём не виновата. Её предали. Но она не перестала быть целительницей.
Лена ушла, а я долго сидел и смотрел в окно. Думал о том, как часто мы носим в себе клятвы, данные в прошлом, и даже не знаем об этом. Как душа помнит боль, даже если ум её забыл.
Прошло два месяца. Я уже почти забыл об этом сеансе — работа у меня такая, много людей, много судеб.
И вдруг сообщение. Фотография. На ней Лена стоит в каком-то поле, вокруг ромашки и васильки, а она улыбается — открыто, солнечно, как та девушка из прошлого, до встречи с ним. Рядом с ней мальчик лет семи, её сын, и они вместе держат букет полевых трав.
А следом голосовое.
Я включил. Сначала было просто дыхание, а потом полилась песня. Старинная, тягучая, похожая то ли на колыбельную, то ли на заговор. Голос Лены — сильный, глубокий, живой — лился из динамика и обволакивал теплом. Я почувствовал, как у меня самого защипало в носу.