(продолжение)
Удар был стремительным и тихим. Маленький кинжал, тот самый, что она прятала в складках туники с того самого дня, вошёл точно между рёбер. Он не крикнул. Только широко открыл глаза, глядя на её лицо. В нём не было страха – лишь глубочайшее изумление. Непонимание.
Она выдернула клинок и отступила, ожидая мести, гнева. Но он, медленно оседая на пол, прошептал что-то. Не имя, не проклятие. Его последние слова были выдохом, полным открывшейся, страшной истины:
«Прости...»
Он просил прощения. Не у неё. У всех. У павших врагов, у запуганных солдат, у самого себя. Война, которую он выигрывал всю жизнь, оказалась проиграна в одну секунду. Ибо выиграть войну – не значит всех победить. Выиграть войну – значит прекратить её. Простить себя и попросить прощения у своих врагов. Это понимание пришло к нему слишком поздно, на краю вечной тьмы, под взглядом очей цвета бушующего моря.
Лаодамия стояла над телом, и пламя в её душе вдруг погасло, оставив лишь холодный пепел. Месть свершилась. Но пустота, что пришла ей на смену, оказалась страшнее ненависти. Железный командир был мёртв. А она, наконец, была свободна. Но эта свобода была похожа на самое одинокое в мире изгнание.