Эта история случилась на сеансе регресса пару месяцев назад. Ко мне пришла молодая женщина, назовём её Алиной. Красивая, тревожная, с прозрачными пальцами, которыми она всё время теребила край свитера. Она сказала: «Я начала практиковать медитации, цигун, раскрывать энергию. И вдруг моей дочке, стало плохо. Температура, беспокойный сон. Я испугалась, что моё „развитие“ вредит ей. А ещё… я дико боюсь, что близкие меня предадут. Даже когда муж задерживается на работе, у меня внутри всё обрывается».
Я предложил ей закрыть глаза, и мы пошли туда, где страх живёт в теле. В солнечное сплетение. Там оказался узел, похожий на ржавый нательный крест, который сдавливал рёбра изнутри.
Алина погрузилась в прошлую жизнь легко, словно занавес раздвинулся сам. Она увидела его — себя. Молодой парень, лет семнадцати. Худой, светловолосый, с острым кадыком и огромными серыми глазами. Он был одет в нелепый камзол с вышивкой — точь-в-точь паж из советской «Золушки»: короткие штаны, чулки, треугольная шляпа с пером. Только вместо шпаги — палочка из корявого горного дуба.
Это была школа магии, затерянная в облаках. Коридоры пахли мёдом и сырой плесенью старых книг. Учитель — высокий сутулый мужчина с белыми, как рыбья кость, волосами — поначалу лучился от гордости. «Ты мой лучший, Эддар», — говорил он юноше. Эддар ловил формулы на лету, зелья у него выходили прозрачнее слезы, а превращения происходили с шепотом, без грубого треска.
Но с каждым месяцем тень учителя на стене становилась всё длиннее. Он переставал поправлять Эддара. Перестал вызывать к доске. А потом начал мелко мстить — ставил тройки за идеальные работы, заставлял мыть пробирки в ледяной воде. Однажды ночью Алина-Эддар увидела сон: учитель сидит у камина и шепчет в пламя: «Он меня уничтожит. Все забудут моё имя. А он станет великим. Нет уж. Лучше никакого великого, чем великий не я».
Инцидент произошёл на практикуме по взрывным эликсирам. Учитель подошёл к столу Эддара, когда тот отвернулся за пучком сушёной мяты, и кончиками пальцев смахнул порошок синего корневища в чан. Порошок был несовместим с основой. Эддар ничего не заметил. Он размешал. И в следующую секунду тишину разрезал звук, похожий на треск ломающегося хребта.
Вспышка. Грохот, от которого заложило уши. Алину (уже в зале, на кушетке) бросило в жар — она схватилась за лицо руками, хотя в регрессе не было физической боли.
Когда дым рассеялся, трое учеников лежали на каменном полу с окровавленными лицами. Эддар стоял на коленях, прижимая к груди обожжённую руку. А учитель — этот белый, как смерть, человек — уже кричал на весь амфитеатр: «Он сделал это нарочно! Я видел! Он хотел нас убить! Исключить! Немедленно исключить!»
Эддар не сопротивлялся. Он не сказал ни слова в свою защиту. Потому что внутри мальчика щёлкнул механизм, который я, как регрессолог, видел сотни раз: «Раз я способен на такой вред, пусть даже случайно, я не достоин касаться магии. Я опасен. Мне нельзя приближаться к людям».
Он ушёл в горы. Жил в пещере, где пахло мокрой шерстью и грибами. К нему приходили раненые лисы, орлы с перебитыми крыльями, старый хромой волк. Эддар шептал над ними слова, и кости срастались, перья отрастали. Звери лизали его пальцы и уходили. Но когда на тропинке появлялся человек — заплутавший пастух или мать с больным ребёнком, — Эддар захлопывал дверь-тряпку и прятался в темноте. «Я не могу вам помочь, — шептал он в щель. — Я приношу только беду».
И он прожил так долго. Один. С клятвой на губах: «Никогда не использовать свой дар для людей. Никогда не вредить им своим светом. Лучше сгнить здесь, чем сделать больно».
Алина вынырнула из регресса с мокрыми щеками. Она сидела, обхватив колени, и раскачивалась.
— Это же я сейчас, — сказала она. — Я боюсь развиваться, потому что дочке станет плохо. Я боюсь любить по-настоящему, потому что муж предаст. Я как тот паж. Я решила, что моя энергия — это оружие массового поражения. Но ведь звери-то приходили к нему! Им он не вредил!
— А в чём разница между зверем и человеком? — спросил я.