с этими законами в той вселенной шутить было не принято.
Тогда предводитель захватчиков, чёрное облако с холодными, как обледенелые алмазы, глазами, подошёл вплотную. Он не стал бить. Он сделал страшнее.
— Ты любишь начинать, исследователь? — прошипел он. — Ты любишь вторгаться в новые миры? Я подарю тебе этот мир. Ты будешь жить здесь. Всегда. Но ты не будешь помнить ни кто ты, ни зачем пришёл.
Тёмное плазменное оружие коснулось висков Айлара. Это не было физическое стирание памяти. Это было глубже. Словно из книги вырвали самую суть сюжета, оставив только чистые листы и запах типографской краски.
— А чтобы твоё сердце исследователя больше никогда не потянуло тебя к новому, — добавил захватчик, — я запечатаю его.
В груди Айлара сомкнулся чёрный световой кокон. Не физический. Энергетический. Он облепил сердечную чакру, как удушающая пленка. В этот момент Айлар перестал быть капитаном. Он стал безымянным скитальцем на руинах чужой войны, который чувствовал только одно: при попытке взглянуть за горизонт, при мысли выйти за ворота разрушенного города, в груди вспыхивал липкий, звериный, необъяснимый страх.
— Я вижу это! — вдруг вскрикнула она в моём кабинете, и её рука непроизвольно легла на грудь. — Вот здесь… Чёрная плёнка. Она жжёт.
Я узнал эту дрожь в голосе. Это не фантазия. Это память клетки. Сценарий, прошитый в ДНК души на тысячелетия вперёд. В той жизни Айлар так и прожил остаток своих дней. Он не знал, кто он. Он боялся открыть дверь. Он чинил ветхие стены, но никогда не строил новых. Он даже не пытался вернуться к кораблю, который захватчики бросили ржаветь за холмом, потому что одна лишь мысль «пойти и посмотреть» вызывала рвотные спазмы и паралич воли.
А потом его тело умерло. Но душа-то вечна. И она понесла этот отпечаток дальше. Закон кармы прост: то, что не исцелено, повторяется, пока не будет увидено и освобождено.
В этой жизни, в теле женщины-редактора, кокон на сердце давал о себе знать через болезни. Иммунитет падал, когда нужно было начинать новый проект. Горло перехватывало, когда надо было сказать «я готова». Правая рука отказывала — та самая рука, которой Айлар сжимал вибрационный клинок, готовый к новым открытиям.
— Мы можем снять печать, — сказал я мягко. — Ты ведь уже нашла путь ко мне. Твоя душа привела тебя сюда, в это кресло. Ты — больше не пленник.
Я попросил её (его — в том пространстве) посмотреть на чёрный кокон глазами той, кем она стала сейчас — сильной женщиной, которая годами работала над собой и наработала столько света, что его хватило бы осветить ту мёртвую планету.
— Я вижу себя. Айлара, — прошептала она. — Он стоит, опустив плечи. Но я… я подхожу к нему сзади. Я кладу руку ему на спину. Я говорю: «Вспомни. Ты — не потерян. Ты — обрёл себя».
Слезы текли по её щекам. Я видел, как меняется цвет её ауры — обычно я не говорю об этом вслух, чтобы не смущать рациональных людей, но тогда кабинет наполнился ощущением утренней зари.
— Плёнка тает, — сказала она вдруг твёрдо. — Она не выдержала света. Света того, что я сейчас знаю о себе.
В тот момент произошла реинтеграция. Айлар внутри неё выпрямился. Он больше не был разведчиком, пленённым чужим запретом. Он стал исследователем, у которого есть опыт плена. Это огромная разница. Одно дело — наивная сила. Другое дело — сила, прошедшая через предательство и сохранившая способность доверять горизонту.
— Моё вибрационное оружие при мне, — усмехнулась она, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, капитанское. — Оно всегда было при мне. Просто я думала, что это… тревожность.
Она вышла из регресса глубоко умиротворённой. Мы сидели ещё час, просто пили чай. Она рассказывала, что впервые за много лет правая рука стала тёплой до самых кончиков пальцев.
Прошло полгода.
Она позвонила мне с шумной заправки на трассе. В телефоне гудел ветер.