Она пришла одна. Сказала по телефону, что он не верит в «эту вашу регрессию», считает это «самокопанием для слабаков». Сказала это беззлобно, скорее с той щемящей ноткой, когда женщина уже сдалась, но сердце всё ещё ноет.
В кабинете было тихо. Я налил ей травяной чай, она села в кресло, обхватила кружку тонкими пальцами. Красивая, очень чуткая. Таких сразу видно — они как открытая рана, чувствуют всё, даже то, что не сказано вслух.
— Мы расстались, — сказала она просто. — Я ушла к другому. К спокойному, доброму. Но... я не могу забыть его. Это не любовь уже, это какая-то связь, будто верёвка пуповиной. Он живёт головой, одним эго. Принимает решения, командует, считает себя центром вселенной. А я... я хотела просто достучаться. Просто поговорить по душам. А он не слышит.
Я кивнул. Такие запросы — про «не слышит» — самые частые и самые тяжёлые. Мы договорились, что попробуем заглянуть туда, где эта верёвка завязалась.
Она закрыла глаза, дыхание стало ровным. В прошлую жизнь мы уходили долго, будто продирались сквозь туман. А потом её лицо изменилось — стало жёстче, скулы заострились, даже голос, когда она заговорила, стал ниже, грубее.
— Холодно. Камни. Стены... Кремль? Нет, не Москва. Провинция. Я... я мужчина. — Она поморщилась, словно примеряя неудобную одежду. — Я командую. У меня дружина. Время смутное, люди дикие. Надо держать порядок. Держать всех в кулаке.
Перед её внутренним взором проносились картины: конница, рубленые избы, страх в глазах провинившихся. Она — вернее, тот мужчина, которым она была — чувствовала тяжесть доспехов, холод стали и огромную, давящую ответственность.
— Я прихожу домой... — голос дрогнул, жёсткость пропала, сменилась растерянностью. — Там жена. Молчит. Боится лишнее слово сказать. Я же её кормлю, защищаю, дом дал, чего ещё надо? Я устал на службе, мне нужен порядок и тут. Чтобы ужин был, чтобы тихо, чтобы не дёргали. А она... она смотрит на меня как на зверя. И молчит. Всегда молчит.
Я тихо спросил: — А ты хочешь, чтобы она заговорила?
— Некогда мне с ней лясы точить! — рявкнул внутренний голос, но тут же сорвался в хриплый, почти жалобный шёпот: — Да когда ж она заговорит? Сама-то... я же не кусаюсь. Я устал. Я просто хочу, чтоб меня дома не боялись. А она боится.
Картина прошлого разворачивалась дальше. Годы шли. Она, «мужчина-воевода», так и не научился переключаться. С работы домой он приносил не усталость, а тот же командный тон. А «жена» — та самая кроткая душа, которая сейчас сидела передо мной в кресле, но в том воплощении была мужчиной — замыкалась в себе, уходила в рукоделие, в молитвы, в тихую печаль.
— Она умерла, — вдруг сказала моя клиентка, и по щеке покатилась слеза. — Я стоял над ней и... ничего не понимал. Отчего? Хворь какая? А она просто... просто угасла. Оттого, что слова боялась сказать. А я... я даже не знал, что ей нужно было что-то сказать. Думал, всё есть. Дом, еда, защита. А поговорить... с кем мне говорить? Я ж воевода...
Она зарыдала в голос. Плакала та, кроткая жена из прошлого, запертая в теле современной женщины. И плакал тот суровый воевода, который только сейчас, через сотни лет, понял свою глухоту.
Мы выходили из регрессии медленно, осторожно. Она долго сидела молча, потом выдохнула:
— Это же мы... но наоборот. Теперь он — тот холодный, командный. А я — та... кого не слышат. Боже мой, как же это больно — быть им. Быть им и не понимать, что ты делаешь с тем, кто рядом.
— А теперь ты понимаешь, чего он боится на самом деле? — спросил я.
— Он боится, — прошептала она. — Боится, что я его брошу, как в той жизни... он потерял меня и не понял почему. Он думает, что если будет держать всё под контролем, командовать, то защитит себя. А на самом деле ему просто нужно, чтобы кто-то не боялся подойти и сказать: "Я здесь, я с тобой, я не враг".