Тихо стучало веретено в руках Арины. За окном избы гудел ветер, гнал по небу рваные облака, но девушка не слышала ни ветра, ни скрипа половиц. В ушах стоял бархатный голос Егория, шептавший ей накануне в старой оранжерее: «Ты — моё утро. Моя тишина и мой шум. Я не понимаю, как жил до тебя».
Она была крепостной, дочерью скотницы. Он — единственным сыном барина Степана Петровича. Миры их разделяла пропасть, уставленная правилами, условностями и вековым укладом. Арина знала это. Боялась каждой встречи, каждого взгляда, каждого прикосновения, словно они были краденными. Но стоило ей увидеть его высокую, немного сутулую фигуру вдали, как в груди расправлялись невидимые крылья, и страх отступал перед сладким, неумолимым безумием.
Они встречались украдкой: в заброшенной беседке, на конюшне, в дальнем яблоневом саду. Егор учил ее читать по слогам, приносил томики Пушкина, а она дарила ему запах сена, тепло своих рук и бездонную, трепетную тишину своей любви. Он говорил, что видит ее суть — горячее сердце, большую душу, внутренний свет, который затмевал все сословные предрассудки.
«Ты мне не служанка, Арина. Ты — моя гармония», — говорил он, и она почти верила.
Мать Егория, Анна Сергеевна, женщина с холодными, как зимнее озеро, глазами, заметила их первой. Застала в библиотеке, где Арина, замерев от ужаса, пыталась вырваться из объятий сына. Анна Сергеевна не кричала. Она лишь сказала, ледяным голосом: — Кончится это позором, Егор. Она — не твоего круга. Ты сломаешь ей жизнь и свою. — Я буду только с ней, матушка. И ничто не разлучит нас, — ответил он, и Арина, глядя на его решительное лицо, впервые позволила себе надеяться.
Но Анна Сергеевна не сдалась. Подняла на ноги отца. Степан Петрович, человек мягкий и любящий сына, лишь развел руками: — Он упрям, как тур. Отстоит свою волю. И… она, право, хорошая девушка. Обратились к батюшке. Священник, отец Алексей, долго беседовал с Егором о долге, о грехе, о незыблемости устоев, но ушел, сокрушенно качая головой: — Сердцем упёрся. Говорит, любовь его от Бога. Не отступник.
Тогда Анна Сергеевна, одержимая страхом за род, за репутацию, за будущее сына, пошла туда, куда ходят только в отчаянии. На окраину села, в покосившуюся избушку к старухе Маланье, про которую шептались, что она знается с нечистой силой.
— Сделай отворот, чтобы сын мой эту девку забыл, — потребовала барыня, брезгливо оглядывая темную, закопченную хижину.
Маланья, сморщенная, как печеное яблоко, усмехнулась беззубым ртом. — Отворот он сломает, коли любовь крепка. Душа к душе тянется. Надобно иное… Чтобы сама от него ушла. Чтобы очерствело сердце её, онемел голос. Чтобы не могла ни чувствовать, ни сказать. И Анна Сергеевна, стиснув зубы, согласилась.
В глухую ночь Маланья бродила среди свежих могил, черпая силу у неупокоенного духа. Наложила проклятье чёрное, цепкое. Не на тело, а на самую суть Арины.
На следующий день Егор ждал ее у старого дуба. Увидев, он улыбнулся своей смущенной, озаряющей улыбкой и протянул руку. Арина подошла. И… ничего не почувствовала. Ни трепета, ни тепла, ни этой боли счастья. В груди лежал холодный, тяжелый камень. Она открыла рот, чтобы сказать ему о своем ужасе, но вместо слов вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Голос пропал.
Она посмотрела на его любимые черты и увидела просто человека. Чужого. Страх, настоящий, животный, сковал ее. Она отшатнулась и побежала, не разбирая дороги, заглушая внутренний крик лязгом ледяной пустоты в душе.
Егор, ошеломленный, сначала думал, она шутит. Потом — что испугалась чего-то. Но дни шли, а Арина избегала его, словно чумы. При встрече опускала глаза, а в них читался только леденящий ужас и… пустота. Он понял все по-своему: разлюбила. Испугалась. Передумала. Его мир рухнул. Мать, словно ангел-утешитель, была рядом: «Видишь, сынок, она сама все решила. Простая душа, ей страшно в нашем мире. Забудь. Найдем тебе равную».
Продолжение следует...