Она села в кресло и сразу сцепила пальцы в замок. Так делают люди, которые привыкли держать себя в руках, потому что внутри — землетрясение. Света. Тридцать два года. Взгляд умный, цепкий, но под глазами тени, будто она давно не спит.
— Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она, глядя в пол. — У меня всё хорошо. Правда. Любящий муж, здоровый ребенок, работа, которую я люблю. А я просыпаюсь каждое утро с мыслью, что я кого-то убила. Не фигурально. Буквально.
Я кивнул. За годы практики я научился не удивляться таким словам.
— Давайте просто подышим, — предложил я. — Никуда не спешим. Если тело захочет рассказать — оно расскажет.
Мы начали.
Погружение шло легко, но когда я попросил её отправиться в самый ранний детский возраст, где впервые появилось это чувство, она вздрогнула всем телом.
— Я маленькая, — голос стал тоньше. — Стою в углу. Обои зелёные, в пупырышку. Пахнет штукатуркой и ещё чем-то… мамиными духами. Я наказана. Я разбила чашку. Хотела помочь, а она выскользнула.
— Что чувствуешь? — Стыдно… но это не то. Это как будто сверху положили что-то. Не моё. Тяжёлое. Холодное.
— Хорошо, — сказал я. — Давай спросим у твоего тела: откуда это тяжёлое?
И тут её дыхание изменилось. Стало глубже, грубее. Плечи развернулись, челюсть сжалась. Женщина в кресле исчезла. Появился кто-то другой.
— Я мужик, — сказала она хрипловато, низко. — Рабочий. Кепка, ватник, руки в масле. Завод. Гудит всё. Тридцатые годы. Меня Кузьмой кличут.
Я молчал, давая пространству расшириться.
И пришёл образ завода. Гул станков, запах машинного масла, махорка, мат через слово. И рядом с Кузьмой — парень в очках, тощий, сутулый. Инженер. Чистые руки, вечно копается в бумажках, кашляет от сквозняков. Павлом его звали.
Кузьма смотрел на него и злился. Не потому что Павел плохой. А потому что слабый. А слабость в те годы была приговором. И Кузьма, по-своему, по-мужски, решил: сделаю из него человека.
— Наливай, — Света усмехнулась чужой, кузьминой усмешкой. — Он морщится, но пьёт. Ему плохо, его выворачивает, а я ему: «Терпи, казак! Атаманом будешь». Думал, ломает его. Думал, переломится — станет своим.
Павел пил. Не потому что хотел. Потому что хотел, чтобы Кузьма перестал смотреть на него как на пустое место. Чтобы принял. Чтобы сказал: «Молоток, инженер».
— Дальше — к бабам, — голос Светы дрогнул. — Он уже на ногах не стоял, а я его тащу. В общежитие женское, там девки гуляют. Настоящий мужик должен, понимаешь…
Дальше была драка. Тёмная улица, снег, мат, хруст кулаков по скулам. Компания таких же пьяных. Кузьма бился за двоих, защищал своего инженера. В руке хрустнула бутылка — осталось горлышко с острыми краями, роза.
И тут у одного из врагов блеснул нож.
Удар был не в Кузьму. В Павла. Тот стоял у стены, не в силах пошевелиться от ужаса и водки. Нож вошёл под ребра тихо, почти без звука.
Павел осел на снег. Поднял глаза. И сказал:
— Ты… ты же хотел как лучше…
И всё.
Кузьма стоял над ним. Мир рухнул. Он не убивал. Но это он притащил его сюда. Это он наливал. Это он решил, что имеет право лепить из живого человека то, что считает правильным. Хотел сделать сильным — сделал мёртвым.
— Я не могу это унести, — голос Светы был уже её, но в нём звучала такая вековая мужская тоска, что у меня самого сжалось горло. — Я носил это всю ту жизнь. Пил, пока не сгорел. И сюда принёс. Стою в углу маленькой девочкой и не могу выйти. Я убил его.
Я помолчал. Потом сказал тихо:
— Кузьма, посмотри на него. На Павла. Не на тело в снегу. На него самого. Он здесь. Ты видишь?
Света дышала тяжело, прерывисто. Потом слёзы потекли по щекам, но лицо стало светлеть.
— Он… он улыбается. Говорит: «Кузьма, дурак. Я не хотел быть настоящим мужиком. Я хотел быть собой. А ту водку я сам пил. Тот вечер я сам выбрал. Ты тут ни при чём».
— Слышишь? — спросил я. — Он сделал свой выбор. Ты был просто рядом. Со своей дурацкой любовью, с желанием сделать его удобным для себя. Но это не убийство. Это глупость. Обычная мужская глупость.
— Тогда почему я столько лет…?