Приветствую. Садись, друг. Я вижу, что пришел мужчина, и мужчина серьезный. Внутри тебя — как будто бетонная стена. Ты пришел с запросом, но сам в это не веришь. Это нормально. Я здесь не для того, чтобы убеждать. Я здесь, чтобы помочь тебе увидеть.
Давай попробуем. Закрой глаза. Просто дыши. Твое сердце… оно молчит. Мы это знаем. Мы не будем его трогать насильно. Мы пойдем через дыхание, через тело. Просто наблюдай за тем, что придет.
Я вижу тебя. Не здесь, не в этом костюме и не в этом кабинете. Ты стоишь во дворе. Осень. Сыро. Серое небо давит на землю. Ты чувствуешь запах — это запах сырой древесины, ржавого железа и… костра, который давно погас, но пепел въелся в землю и в твою одежду.
Ты большой. Широкоплечий. Твои руки тяжелы. На них есть шрамы от брызг раскаленного металла, но больше всего — следы от веревок и натруженная кожа на ладонях. Ты держишь топор. Но не тот топор, который рубят дрова. Другой. Широкий, тяжелый, с коротким, но массивным лезвием. Он не просто орудие труда. Это продолжение твоей судьбы.
Ты смотришь на этот топор, и внутри — пустота. Гулкая, как этот серый двор. Ты не помнишь, когда в первый раз взял его в руки. Наверное, когда твои руки еще были слабыми, а отец сказал: «Держи крепче. Ты — палач. Я — палач, мой отец был палачом. Ты не будешь никем другим».
Помнишь ли ты себя маленьким? Ты помнишь. Где-то глубоко, за этой бетонной стеной, которую ты возвел, живет мальчик. Он был живым. Он любил ловить руками снежинки и удивляться, почему они тают. Он бегал по лужам. Однажды он принес домой щенка, а отец… отец просто взял его и вышвырнул за ворота, даже не сказав ни слова. В глазах отца не было злости. Там было лишь отсутствие. Отсутствие чувств, отсутствие выбора. Для отца мир был черно-белым: есть приговор — есть исполнение.
И ты, мальчик с живым сердцем, начал учиться. Ты учился отключать себя. Сначала было трудно. Ты плакал по ночам, когда рядом никого не было. Но слезы высыхали быстро, потому что утром снова нужно было идти на площадь. Ты привык. Ты стал мастером. Твои руки делали работу чисто, быстро. Ты научился не видеть лиц. Ты смотрел на шеи, на спины, на то, как падает тело. Это была работа. Как у мясника.
Но один день перечеркнул всё.
Я вижу этот день. Толпа гудит. Тебя подташнивает от запаха пота и страха, но ты уже давно не чувствуешь тошноты. Тело работает на автомате. Приводят их. Женщину и девочку.
Ты поднимаешь глаза. Женщина — лет двадцать пять, не старая. Она дрожит, но смотрит с каким-то вызовом, защищая собой дочь. А девочка… ей лет семь, может восемь. У нее светлые волосы, они слиплись от пота и грязи. Она не плачет. Она смотрит на тебя.
Она смотрит на тебя, палач, этими огромными глазами.
Тебе объявляют приговор. Колдовство. Чушь. Ты знаешь, что это ложь. Ты видел сотни приговоренных, и ты всегда знал, кто виновен, а кто нет. Но раньше ты мог оправдать себя: они взрослые, они знали, на что шли, может быть, они что-то сделали. Но эта девочка… что она могла сделать? Она же просто ребенок. Она только начинала жить.
Что-то внутри тебя содрогнулось. За той стеной, которую ты строил годами, проснулся тот самый мальчик. Он закричал. Он захлебнулся ужасом. Он забился в агонии.
Но отец стоял рядом. Жесткий, безэмоциональный. Толпа ждала. Ты — палач. Ты — профессионал.
И ты сделал это.
Ты казнил сначала мать. Это было быстро. Ты даже не помнишь ее лица. А потом настала очередь девочки. Она не сопротивлялась. Она смотрела на тебя с доверием, которое невозможно было вынести. С последним вопросом: «Дяденька, за что?».
В тот момент, когда ты поднял топор, ты не просто отключил сердце. Ты убил его. Ты залил его свинцом. Ты сказал себе: «Больше никогда. Я никогда не буду чувствовать эту боль. Никогда».
Ты казнил её, но вместе с ней ты казнил и того живого мальчика, который когда-то ловил снежинки.
Теперь открой глаза. Посмотри на меня.