Чтобы таких историй, как из этого регресса больше никогда не повторялось🙏
Она долго не могла войти в это состояние. Обычно чуткая и открытая, здесь она будто натыкалась на стену. Я видел, как её веки подрагивают, как дыхание сбивается, едва мы касались пространства «до этой жизни». Её душа петляла, уводила в нейтральные воспоминания: в детство, где пахнет яблоками, в юность, где первый танец. Она боялась. Не сознание — именно Душа знала, что там, за порогом, её ждёт не просто печаль, а ледяная, выстуженная боль, от которой однажды остановилось сердце.
— Я не хочу туда, — прошептала она едва слышно. — Там темно и холодно. Очень холодно.
— Нам нужно лишь зажечь там свет, — ответил я. — Ты не одна. Мы просто посмотрим. Чтобы та зима закончилась. По-настоящему.
Она сделала глубокий вдох... и провалилась.
Сначала был звук. Метроном. Сухой, механический, бесконечный. Как удар сердца больного города.
— Я... я не вижу, — голос её дрожал. — Темно. Окна заклеены крест-накрест. Бумагой. Холодно так, что стынут кости. Я лежу в пальто и в валенках, но холод внутри. Он идет от голода.
Перед её внутренним взором проявилась комната. Ленинградская коммуналка, зима 1941 года. Обледеневшие стены, печка-«буржуйка», которая давно остыла, потому что сжечь уже нечего.
— Я слышу, как дышит мама, — тихо сказала она. — Мама... она очень больная, лежит на кровати, дышит с хрипом. Рядом на топчане спят двое: старший мальчик и девочка. А в люльке... Господи, в люльке моя маленькая. Самая младшая. Ей нет и двух лет.
По её щеке покатилась слеза. Но она продолжала смотреть.
— Я встаю. Иду в другую комнату. Там пахнет смертью и хлоркой. Это госпиталь. Я медсестра. Я должна идти туда, потому что там раненые, им нужна моя рука, мой голос. Там я забываю про этот холод. Почти забываю.
Она видела себя, идущую по заметённой улице мимо сугробов, в которых угадывались очертания брошенных вещей и... не только вещей. Она чувствовала тупую, замороженную усталость. Чувство было притуплено, потому что если бы она позволила себе чувствовать всё это сполна, она бы просто легла в снег и не встала.
В госпитале она была другим человеком. Она улыбалась раненым, поправляла бинты, держала за руку тех, кто звал маму, шептала что-то ободряющее. Там, давая тепло другим, она сама на мгновение согревалась. Это был её способ выжить.
— Я иду домой, — её голос упал. — Я несу свой паек... двести грамм... и делю на всех. И каждый раз, когда я открываю дверь, я боюсь.
Однажды, вернувшись, она не услышала плача из люльки. Маленькая молчала вторые сутки. Она подошла, взяла на руки этот легкий, как пушинка, сверточек. Дочка была уже холодная.
Я наблюдал, как моя клиентка в кресле начала мелко дрожать, всхлипывая. Тело помнило ту агонию.
— Я не могу ее отогреть, — заплакала она. — Я прижимаю её к себе, дышу на неё, но она не дышит. Я не знаю, когда это случилось. Я была на работе. Я спасала чужих, а моя девочка... моя маленькая...
Пауза была бесконечной. Она переживала эту потерю заново, впервые за восемьдесят лет.
— Я завернула её в одеяльце, — выдохнула она наконец. — Положила на санки. Повезла... сама. Мама уже не вставала совсем. Кладбище далеко. Пискаревка. Я тащила эти санки. Падала. Вставала. Ветер с Невы пронзал насквозь. Там... люди, такие же. Молча. Без слез. Слез уже не было. Только внутри все кричало.
Она похоронила дочку в братской могиле. Отметила где-то в сердце координату, чтобы потом, когда кончится война, прийти и поставить имя. Но «потом» долго не наступало.
Весной не стало мамы. Сердце больной старухи не выдержало такого голода. И снова санки, снова долгая дорога по тающему снегу. Снова могила.
А потом пришла похоронка на мужа. Он погиб под Ржевом. «Героически погиб, защищая Родину». Бумажка. Несколько казенных фраз. И всё. Она не плакала. Она просто села у окна и долго смотрела на заклеенные звездой стекла. Она не могла поверить. Не имела права. Если она поверит, что его нет, то рухнет всё. И она продолжала ждать. Каждый вечер, возвращаясь из госпиталя, она смотрела на дверь, ожидая, что он войдет.