Он пришел ко мне в середине ноября. За окном был серый питерский день, моросил дождь, а в моем кабинете сидел молодой человек лет двадцати семи и мял в руках край своей толстовки. Звали его Миша.
— Вы знаете, — начал он, и голос его дрогнул, — я ведь на самом деле люблю папу. Он хороший. Он всегда был хорошим. В детстве мама уходила в ночные смены, а он мне читал сказки. «Конька-Горбунка» наизусть помнил, представляете? А я лежал и слушал, и мне было так тепло...
Он замолчал, сглатывая комок в горле.
— А теперь? — спросил я тихо.
— А теперь он в комнату заходит — и меня как будто выключают. Внутри все сжимается. Не знаю, как объяснить. Это не он злит, это... это что-то во мне. Я смотрю на него — и вижу чужого. Хотя знаю, что родной. А живот... — он положил ладонь на солнечное сплетение. — Там узел завязывается. Каждый раз. Врачи говорят — нервы. Таблетки выписывают. А я не хочу таблетки, я хочу папу обнять. И не могу.
Он поднял на меня глаза, и я увидел в них такую тоску, что сразу понял: мы пойдем глубоко.
— Закрывай глаза, Миша. Дыши. Мы просто пойдем туда, где этот узел завязался в первый раз.
Он погружался медленно, с трудом. Несколько раз выныривал, словно боялся. А потом вдруг затих, и я увидел, как его лицо стало совсем другим — старше, жестче, словно проступила сквозь кожу какая-то древняя усталость.
— Где ты? — спросил я.
— Лес. — голос его стал ниже. — Осень. Слякоть под ногами. Я в кольчуге, тяжелой такой, холодной. И в руке меч. А напротив... Господи...
— Кто напротив?
— Друг. Лучший друг. Мы с детства вместе. На лошадях скакали наперегонки, девок одних провожали, за спины друг друга прятали. А теперь... стоим друг против друга с мечами.
Я молчал, давая картинке проявиться.
— Из-за нее, — выдохнул Миша. — Из-за девушки. Светлая такая, волосы русые, глаза синие, как лен. Она нас обоих... того. Сама не знала, кого выберет. А мы не смогли поделить. Глупо, да? Дружба в двадцать лет и любовь — это такая гремучая смесь. Ни уступить, ни разойтись.
— Что дальше?
— Я его победил. Честно. Я всегда лучше мечом владел. Выбил у него оружие, он упал на колени. Грязный, злой, мокрый от дождя и пота. Смотрит на меня волком. А я... я подумал: ну не могу я убить Добрыню. Мы же братья больше, чем по крови. Опустил меч.
— И?
— И сказал: «Живи, друг. Любовь не стоит твоей смерти. Она будет моей, но ты живи. Уходи». И пошел. В спину ему поверил. Сделал шаг... второй...
Миша вдруг дернулся всем телом, схватился за живот. Лицо его исказилось такой мукой, что я на мгновение испугался. Он захрипел, согнулся пополам.
— Холодно... — прошептал он. — Железо холодное. Из спины... прямо насквозь... Он поднялся и ударил. Сзади. Когда я уходил.
Слезы потекли по его щекам. Он плакал беззвучно, крупными каплями, и не открывал глаз.
— Я падаю лицом в грязь, — говорил он сквозь слезы. — И не больно уже, а обидно так, что свет меркнет. Не за смерть обидно — за то, что доверял. За то, что пощадил. За то, что другом называл. И последняя мысль: «Как ты мог?»
Я подождал, пока схлынет волна, и спросил самое главное:
— Миша, посмотри на того, кто стоит над тобой с мечом. Ты узнаешь его?
Миша замер. Дыхание остановилось. А потом по его лицу разлилось такое изумление, словно он увидел чудо.
— Папа, — выдохнул он. — Это папа. Тот, кто меня убил тогда, — это мой папа. Который «Конька-Горбунка» читал. Который меня в школу за руку водил. Который...
Он замолчал и вдруг горько, по-детски всхлипнул.
— Как же так? Зачем мы опять встретились?
Я наклонился к нему:
— А ты подумай, Миша. Тысячу лет прошло. Вы оба умерли тогда. Он — от старости, может, или в другом бою. Ты — молодым, с мечом в спине. И вот вы снова здесь. Только теперь он — твой отец. Тот, кто должен тебя защищать. Ты понимаешь?
Миша молчал.
— Он всю жизнь тебя бережет, — продолжал я. — Он бессонные ночи с тобой проводил, когда ты болел. Он за тебя переживал больше, чем за себя. Каждую твою слезу как свою принимал.