у него топор в руках был. Он слушал меня, слушал, а потом как замахнется! Я даже увернуться не успел. Обухом по голове. Темнота.
Я дал ей время прийти в себя в этом пространстве между жизнями.
— Я вижу сверху, — прошептала Алина. — Лежу на снегу. Они стоят надо мной, спорят. Михей говорит: «Убил, дурак! Теперь что делать?» А Игнат: «Не убил, оклемается. И тогда точно на нас донесет. Надо... надо избавиться. Чтоб не нашли». Они тащат меня куда-то. Я слышу запах опилок, слышу звук... такой визжащий, противный. Пилорама. Циркулярная пила.
Её руки на подлокотниках кресла сжались так, что побелели костяшки.
— Я прихожу в себя. Лежу на досках. Пила уже рядом, вжик-вжик-вжик... я чувствую, как вибрация идет по дереву. Хочу пошевелиться — не могу. Связан, наверное, или сил нет. И последнее, что я вижу — это пила, которая приближается к моим ногам. И чувствую, как меня разделяют. На части.
Алина замолчала надолго. Слезы текли по её щекам, но она не всхлипывала — плакала по-мужски, сухо и тяжело.
— А потом? — мягко спросил я.
— А потом ничего. Темнота. Только чувство, что меня больше нет как целого. Я разбросан по тайге. Мои руки — в одном месте, ноги — в другом. Волки съели, наверное. И я так и не воссоединился. Так и остался частями.
Я подвел её к моменту смерти, помог отпустить это тело, эту боль. А потом мы осторожно вернулись в настоящее.
Алина открыла глаза и долго смотрела в потолок. За окном Нева несла свои воды, равнодушная к человеческим драмам.
— Вы понимаете? — спросила она наконец. — Я всю эту жизнь чувствовала себя разорванной. А когда муж умер, это чувство стало невыносимым. Потому что он был тем, кто собирал меня воедино, как мог. А когда я стала зарабатывать больше... он перестал справляться с этой ролью. И его не стало. И я снова рассыпалась на те самые куски, которые разбросали по тайге сто лет назад.
Она помолчала.
— Знаете, что самое страшное? Он ведь пил не оттого, что я плохая. Он пил оттого, что я хорошая. Слишком хорошая. Он чувствовал себя тем самым Игнатом, который нашел золото, а забрать не смог. Только там золото было в сумке, а здесь — во мне. В моём успехе.
— Что вы чувствуете к Игнату и Михею? — спросил я. — И к мужу?
Алина закрыла глаза, ища ответ в себе.
— Злость была. Долго. А сейчас... они просто люди. Глупые, жадные, испуганные. Муж не хотел меня убивать. Он хотел быть нужным. Просто выбрал неправильный путь — бутылку. И Игнат с Михеем не хотели убивать. Они хотели жить красиво. А в итоге... все умерли. Я — тогда, в тайге. Муж — сейчас. А золото так никому и не досталось.
— Вы можете их простить?
— Странно... я их уже простила. Пока рассказывала вам, поняла, что злости нет. Осталась только усталость и... пустота. Но пустота теперь чистая. Не та, в которой куски валяются, а та, которую можно заполнить.
Через месяц Алина пришла снова. Другая — легкая, собранная, с румянцем на щеках. В руках она держала стаканчик кофе из маленькой кофейни на Садовой.
— Я встретила человека, — сказала она без предисловий. — Просто в кафе, пила кофе, он подсел с книгой. Разговорились. И знаете... я не боялась. Впервые за год я не боялась, что меня снова разорвут. Я чувствовала себя целой. Сама по себе целой.
— Поздравляю, — улыбнулся я.
— Спасибо. И знаете, что еще? Я в Летнем саду гуляла вчера, смотрела на липы и вдруг подумала: а ведь Егор, наверное, тоже был счастлив. До того дня. Он любил тайгу, любил свою работу, уважал людей. Он был хорошим человеком. Просто ему не повезло встретить жадность там в тайге. Но это не отменяет того, что он жил по совести. И я... Алина... я могу жить. И любить. Теперь могу.
Мы попрощались. А я ещё долго сидел в кабинете на Васильевском острове, думая о том, как причудливо время собирает свои узоры. Как смерть от циркулярной пилы в сибирской тайге отзывается через сто лет в питерской квартире чувством разбитости. Как мужская гордость, не выдержавшая женского успеха, рифмуется с жадностью двух лесорубов, не сумевших поделиться золотом.
И как одно лишь воспоминание — честное, мужественное, без обвинений — может собрать эти куски воедино.