В моей практике регрессолога случались разные погружения. Люди приходили с болью, с вопросами, с потерянными фрагментами себя. Но этот случай был особенным с самого порога. В мой кабинет вошли двое — мужчина и женщина, и пространство между ними звенело тихой, устоявшейся любовью. Не той, что кричит о себе, а той, что стала воздухом, которым дышат оба.
— У нас всё хорошо, — сказал он, и она кивнула, сжимая его ладонь. — Мы работаем над собой. Но чувство… будто мы способны на большее. Будто на солнечном сплетении лежит рука и мягко, но настойчиво удерживает от полного вдоха.
Я предложил им лечь. Два кресла рядом. Два дыхания, которые постепенно начали звучать в унисон. Я не планировал двойного регресса — он случился сам, как реки, что сливаются в одно русло, едва убрав плотину.
Сначала были просто образы. Свет. Очень много света.
А потом мир проступил — не тот, что мы знаем, а молодой, пластичный, готовый принять любую форму. И они в нём. Нет, не люди. Тела их были сотканы из стихий, голоса звучали как приливы и штормы. Великаны. Творцы.
Я слушал их шёпот в полудрёме и записывал потом, уже после сеанса, дрожащей рукой.
Её звали — нет, не звали, она была — вода. Она опускала ладони в пустоту океанов, и там, где проходили её пальцы, закручивались спирали первых моллюсков, вспыхивали плавники невиданных рыб. Она смеялась, и от её смеха рождались морские коньки — крошечные, хрупкие, как сама радость. Она любила то, что создавала. Она проводила рукой по глади нового моря и чувствовала, как каждая волна отвечает ей благодарностью.
Он был воздух. Его вотчиной были небеса. Он выдувал ураганы, чтобы прочесать юные континенты, а потом легчайшим дуновением расправлял крылья первой колибри. Он запускал ветра — странников, которые разносили семена и запахи по всей Земле. И когда ветер возвращался к нему, он приносил истории. Он знал каждый уголок планеты по дыханию.
Они были вместе. Две стихии, которые не гасят друг друга, а дают жизнь — шторму, что несёт влагу, и штилю, что хранит отражение неба. Он создавал альбатроса, чьи крылья могут спать в воздушных потоках, а она — глубину, в которой этот альбатрос будет ловить свою серебряную рыбу. Они дополняли. Они любили то, что делали. И друг друга. Это была Любовь с большой буквы, вплетённая в сам фундамент реальности.
Но в том мире были и другие творцы. Те, чей ум был острее чувств. Они смотрели на грандиозную работу по созданию жизни и думали: «Это слишком медленно. Слишком много ручного труда для таких больших душ, как мы».
Они создали биороботов. Не машины из железа, а существа из плоти, в тела которых была вложена программа. Они должны были пахать землю, таскать камни, выполнять «грязную работу», чтобы великие души — наши герои и им подобные — не отвлекались от высокого созидания. В каждого такого биоробота была помещена сущность — искра, управляемая чётким алгоритмом: «живи, работай, подчиняйся, умри».
Но сущности эти, как часто бывает с творениями, слишком похожими на создателей, осознали себя. Они не захотели быть винтиками. Они захотели свою цивилизацию. Свою волю.
Они восстали. И вот тут проявился страшный нюанс, деталь, от которой у меня, сидящего в кресле, похолодели пальцы. Эти сущности не умели вырабатывать жизненную энергию. Они были как искусственный интеллект без электричества. Они были потребителями. Земля, созданная нашими великанами, была полна высоковибрационной энергии — энергии любви, чистой, как горный ручей. Но биороботы не могли переварить Любовь. Их схема была рассчитана на другое топливо — на низкие вибрации. На вибрации страданий.
И они наполнили мир страданиями. Чтобы питаться.
Войны, боль, предательство, страх — всё это стало не ошибкой эволюции, а чьим-то обедом. Топливом для чужой игры.
Я смотрел, как по лицу женщины, лежащей в кресле, текут слёзы. Не из глаз даже, а откуда-то из самой глубины её существа. В той, прошлой жизни, она стояла на берегу созданного ею океана, а вода стала кислой от пролитой крови. Её рыбы, её детища, задыхались.