В летящем сквозь космос кубе, где нет ни грамма почвы, нет дождей, нет ветра, нет пчел — он выращивает ЖИВОЕ. У него есть тайная оранжерея, святая святых. Там под специальными лампами зреют помидоры — настоящие, красные, тугие, с пупырышками, пахнущие солнцем, которого здесь никогда не было. Там клубника свисает с кустов тяжелыми каплями, такая душистая, что голова кругом. Там розы — живые, трепетные, с бархатными лепестками, которые хочется трогать бесконечно.
— Понимаешь, — голос Андрея дрожит, срывается, — у нас сейчас круто иметь яхту и виллу. А там круто было иметь… яблоко. Живое яблоко, которое хрустит. Букет полевых цветов мог подарить только самый богатый человек галактики. Сочный помидор был роскошью, доступной единицам. Меня считали почти волшебником.
У меня мурашки по спине. Как же все относительно в этом мире.
И вот однажды случается беда. Работники Андрея, те, кто помогал ухаживать за райским садом, не удержались. Украли корзину фруктов. Самых лучших, самых спелых, самых пахучих. Корзину, которую ждал очень важный человек — один из правителей этого летящего мира.
Когда эмиссары приходят за заказом, Андрей разводит руками. Честно, открыто, по-русски прямо:
— Простите. Ее украли. Я не знаю, где она.
Ему не верят. Конечно не верят. Такое богатство — и вдруг украли? Слишком удобно.
Я вижу, как лицо Андрея покрывается испариной. Кулаки сжимаются сами собой, хотя тело в кресле неподвижно. Он там, в той жизни, сейчас проходит через ад.
— Они мучают меня, — шепчет он. — Не так, как у нас на Земле. Они входят в голову, копаются в мыслях, как в грязи. Ищут ответ. А я не знаю! Я правда не знаю, куда делась корзина! Я бы сказал, если б знал, я не вор!
А потом голоса меняются. Становятся вкрадчивыми, липкими, как патока:
«Хорошо. Не хочешь говорить про корзину — расскажи, как ты это делаешь. Как выращиваешь помидоры там, где ничего не растет? Какая формула? Дай нам технологию, и мы отпустим тебя. Свободен будешь. Улетишь далеко-далеко, найдешь себе планету и будешь там сажать свои цветочки».
И тут Андрей делает вдох. Длинный, глубокий, последний, наверное. И я слышу в его голосе такую силу, такую стать, что у меня самого сердце останавливается на секунду:
— Нет. Лучше смерть. Вы не получите мое знание. Вы закроете чудо. Вы ограничете его для всех, и никто больше не будет помнить, каково это — ждать первый плод полгода, гладить каждый листик, разговаривать с каждым цветочком. Вы убьете чудо своей жадностью и алчностью. Моя тайна умрет со мной.
Тишина. Гробовая, космическая, вечная тишина.
А потом — чернота.
— Они поднимают жезлы, — голос Андрея становится безжизненным, как у покойника. — Направляют на меня. Прямо в грудь. И из их жезлов идет… не свет. Не огонь. Не молния. Это… черный свет. Понимаешь? Свет, который темный. Он входит в меня. Втекает в сердце, как густая холодная смола. Заполняет каждую клеточку. Останавливает все. Не больно. Вообще не больно. Просто пусто. Холодно. И я ухожу.
Я молчу. Долго. Очень долго. В комнате тихо, только часы тикают на стене. Андрей плачет. Мужчина, который прошел пятнадцать смертей, плачет сейчас, потому что вспомнил шестнадцатую. Слезы текут по щекам, он даже не вытирает их, будто не замечает.
Наконец он открывает глаза. Смотрит на меня растерянно, по-детски беспомощно.
— Вот оно что, — выдыхает он. — Вот почему я всегда останавливаю себя в последний момент. Вот почему, когда все хорошо, когда любовь накрывает с головой, я вдруг начинаю искать проблему, ссориться, уходить в себя. Меня убили за живой помидор. За то, что я охранял чудо ценой жизни. Я решил тогда, что тайна важнее дыхания. Что знание дороже любви.
— А теперь? — спрашиваю я тихо, боясь спугнуть эту хрупкую минуту прозрения.
Он улыбается. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь тысячи лет, разделяющие ту смерть и эту жизнь, он улыбается светло и чисто, как ребенок, которому только что объяснили, почему мама уходила и почему обязательно вернется: